06 ноября 2016

Шпроты, ДПШ и Рок-н-Ролл. Глава 3

Романтическая повесть. О музыке, ансамблях, аппаратуре, Доме Пионеров, совке, перестройке и прочих таких делах, происходивших в конце 80-х годов XX века.

© И. Квентор, 2016 г. 



Шел 1986 год. В стране царили Перестройка, Гласность и какое-то малопонятное Ускорение. Но Левка совершенно не обращал на это внимания. Оно было где-то там, в телевизоре. А в реалиях окружающего Левку мира наблюдалась эйфория по поводу окончания опостылевшей школы и предчувствие чего-то большого и светлого. Дурацкая трудовая повинность в летнем лагере благополучно закончилась, в школе выдали диплом. Гуляй, товарищ!

Через неделю Левка и его новый приятель поехали на электричке в затрапезный поселок с говорящим названием «Померанье», где в местном клубе их ждал Аппарат. Именно так, с большой буквы. Ибо, по словам приятеля, это не самопальные поделки, а нечто действительно стоящее.

Поселок оказался довольно мелким и паршивым. Клуб располагался в длинном деревянном бараке, довольно обшарпанном, мрачном и мало похожем на клуб вообще. Какой-то сельсовет прям. В душе у Левки зашевелились смутные сомнения.

На входе их поджидал высокий парнишка с копной кучерявых волос.

— Леха! — представился он и протянул руку.

— Лева, — ответил Левка.

— Это наш барабанщик, — пояснил Андрей.

05 ноября 2016

Шпроты, ДПШ и Рок-н-Ролл. Глава 2

Романтическая повесть. О музыке, ансамблях, аппаратуре, Доме Пионеров, совке, перестройке и прочих таких делах, происходивших в конце 80-х годов XX века.

© И. Квентор, 2016 г.

Как-то зимой Левку пригласил на репетицию своего ансамбля приятель из соседнего подъезда. Ехать нужно было на электричке в какой-то поселковый клуб. Ребята там играли на танцах. Тогда Левка впервые прикоснулся ко всей этой ансамблевой кухне и был просто в восторге. Иногда на репетицию приходили и другие музыканты — совсем взрослые ребята: крутые, волосатые, со своими личными гитарами.

Левка прекрасно понимал, что ему тут со своей классикой ничего не светит. Он даже и не пытался что-то показывать. Только с каким-то небывалым волнением и трепетом иногда касался инструментов, пока ребята выходили на перекур. Особенно его завораживал электроорган. Это было просто что-то нереальное!

Поездив так две или три недели на репетиции, Левка решил, что надо срочно научиться играть что-нибудь крутое.

04 ноября 2016

Шпроты, ДПШ и Рок-н-Ролл. Глава 1

Романтическая повесть. О музыке, ансамблях, аппаратуре, Доме Пионеров, совке, перестройке и прочих таких делах, происходивших в конце 80-х годов XX века.

© И. Квентор, 2016 г.

Левка родился через два года после знаменитого Вудстока, но до подросткового возраста, естественно, ничего не знал про это знаковое событие. В совке вообще мало кто о нем слышал. Оно бы и шут с ним. Однако последующие события Левкиной жизни каким-то непостижимым образом тесно переплелись с музыкой вообще и с участием в различных ансамбе́лях в частности.

Жил Левка в небольшом районном центре в пятидесяти километрах от Ленинграда. Сюда его родители переехали после окончания института, по распределению.

Тягу к музыке у Левки настойчиво вырабатывали с самого раннего детства. Вначале его против воли затянули в дурной ансамбль в детском саду. Дурной потому, что состав подобрался тот еще. Самый мелкий карапуз, пуская сопли на самотек, лупил что есть мочи в барабан, толстая девочка задумчиво тренькала на пластмассовой балалайке, а хулиганистый сосед по койке тиранил гармошку и всех остальных, пинаясь свободной ногой.

Над этим безобразием возвышалась массивная воспитательница Алла Ильинична, пытавшаяся как-то урегулировать всю эту какофонию, попутно выдавливая аккорды из громадного, потертого временем, рояля.

Левке же достался миниатюрный клавесин. И хоть ему наглядно показали, куда надо жать, однако общего смысла, как он ни старался, уловить не мог. Оттого все выходило бестолково и откровенно скучно. Но интерес к инструменту почему-то остался.

02 ноября 2016

Бодхидхарма и Хакуин | Мировой катаклизм



Однажды Хакуин сидел в своей палатке и что-то кропал в дневнике. Тут неожиданно земля затряслась, да с таким грохотом оглушительным, что аж уши заложило. Хакуин выскочил из палатки в одних труселях на босу ногу, огляделся очумело — кругом пылища столбом, ни черта не видать!

— Может, Учитель буянит? — пронеслось в мозгу.

— Не угадал, — ответил Бодхидхарма над правым ухом. Он тоже стоял в одних трусах и панамке, в левой руке недопитая чашка чаю, в правой — блинчик с вареньем на вилке.

— Что случилось? — с тревогой спросил Хакуин.

— Кажется, Сансара наша накрывается медным тазом. Пора валить.

И, как были в одном исподнем, так и ломанулись сквозь грохот и дым устрашающий фиг знает куда. Долго бежали. Лет пятьсот, не меньше. Земля давно плоская стала и перевернулась полюсами своими несколько раз, то так, то эдак. Почти все вымерли, остались только мухи, несколько тараканов, да Бодхидхарма с Хакуином.

Наконец, прибежали в какой-то заброшенный сарай, чудом уцелевший в мировом катаклизме. Внутри пыльно и пусто. Только кастрюлька из-под каши пшенной стоит себе на полочке в тумбочке. Вся коростой соляной покрылась, а внутри несколько зерен к стенкам прилипли. Вполне годные, однако! Бодхидхарма отколупнул их осторожно, помусолил во рту, да и посадил в землю.

Через три месяца собрали первый урожай. Потом еще, и еще. И так год за годом выправили продовольственную программу, наплодили еще тараканов, те откуда-то выковырнули целехонькую курицу, ее тоже размножили аккуратно.

От куриц потом произошли триста слонов и один негритенок с рыжими волосами. Эти, в свою очередь, обратно скатали Землю в шар, насадили деревьев полезных, прочных.

С деревьев потом посыпались, как из мешка, все птицы небесные. Они летали над водами морскими и роняли семена. Те прорастали и превращались в тварей морских, вполне разумных. Из них произошли новые человеки, глупые совсем, но в большом количестве.

И завертелось колесо Сансары, как ни в чем не бывало.

Сидят Бодхидхарма с Хакуином снова в своей пещере, пьют чай из блюдцев, сахаром кусковым заедают, фыркают и отдуваются шумно, с довольствием душевным посматривают на дело рук своих и кивают друг дружке так согласно, мол, молодцы мы такие вот. Да!

Тут что-то зачесалось в носу у Хакуина. Он туда пальцем заглянул. Да как чихнет на всю округу! И проснулся. Глядит по сторонам: лежит он в палатке своей, все на местах своих законных находится, ничего не изменилось. Выглянул наружу — мир на месте, и такой же, каким был и вчера.

Так он и не понял, приснился ему весь этот катаклизм с последующим ремонтом мировым, или на самом деле все было. Бодхидхарма только посмеивался в бороду, да отшучивался, мол, поменьше мате свое с укропом пей, да яблоки на ночь не жуй килограммами, сыроед чертов.

Бодхидхарма и Хакуин | Омут творчества



В конце лета Хакуин совсем оттаял от вынужденной трехлетней ссылки к Праджанатару Вашумитре — давнему приятелю Бодхидхармы. Теперь он все больше пропадал где-то в городском парке с ноутбуком в руках и строчил там вирши. Писал о всяком. Задумка у него имелась глобальная — написать книгу. Но пока выходило все как-то сумбурно. Тут и дневниковые записи всякие, и разные истории про ученичество и работу в рыболовецкой артели у Вашумитры, и воспоминания о встречах со многими интересными людьми во время долгого возвращения домой. Пока что все получалось очень разрозненно и коряво.

Однако Хакуин не сильно беспокоился об этом. Ему нравился сам процесс. Он и раньше вел дневник, который прятал под подушку в своей палатке. Тогда это было что-то вроде убежища для мыслей и чувств. Сейчас же он доверял бумаге абсолютно все! Не писать он просто не мог. Словно внутри него проснулся древний вулкан, который теперь ничем не заткнешь и не остановишь.

Бодхидхарма следил за ним посредством мудрой дальнозоркости и не вмешивался. Лишь иногда напоминал своему ученику об обязанностях по хозяйству, да посылал в лавку за провиантом. Хакуин все выполнял безропотно и быстро, чтобы поскорее вернуться к своим записям. Даже когда драил полы в пещере или выбирал картошку на базаре, он обдумывал какие-то темки и идейки. Если что-то интересное прилетало в бритую голову, то тут же делал короткие пометки в блокноте.

Бодхидхарма и Хакуин | Début



После возвращения, когда учеба у двадцать седьмого патриарха дзэн-буддизма и по совместительству председателя рыбколхоза «Светлый Путь Дхармы» Праджанатара Вашумитры закончилась, Хакуин заметно переменился.

Он больше не вскакивал по утрам на вершину тысячелетней сосны, чтобы посмотреть, что творится в округе, не носился с безумными идеями, посещавшими его беспокойный ум сотнями в день, перестал грезить о мопедах, бабах, гитарах и прочих мирских ништяках, стал задумчив и тих, прямо как отшельник какой. Бодхидхарма не вмешивался. Затем ведь и отправлял ученика к своему приятелю Вашумитре, чтобы тот ему мозги немного вправил.

Теперь Хакуин почти все время сидел на большом валуне на берегу океана и неотрывно глядел на бегущие волны. В голове его было пусто, как в дырявом ведре. Мысли не задерживались, пролетая мимо с легким свистом. Давние знакомые русалки соблазнять его уже и не пытались — знали, что бесполезно. И даже дядька Черномор на него больше внимания не обращал.

Иногда он пытался восстановить те ощущения, что бывали у него ранее, когда он так же сидел на этом валуне и либо медитировал, либо просто грезил о всяком. Казалось, что тогда все было как-то иначе, имело какой-то смысл, хотя и не всегда. Порой он откровенно индульгировал и жалел себя аж до слез. Особенно если кто-то его обижал. Сейчас же ему все было абсолютно пофигу: ни грусти, ни радости, ни сожалений, ничего.

— Может, это и есть Нирвана? Ну и…?

01 ноября 2016

Бодхидхарма и Хакуин | Возвращение Хакуина



Когда срок ученичества у двадцать седьмого патриарха дзэн-буддизма и по совместительству председателя рыбколхоза Праджанатара Вашумитры закончился, Хакуин собрал свои нехитрые пожитки и отправился на железнодорожный вокзал. Плыть домой морем ему не хотелось. Осточертело это море хуже моченой воблы, что подавал на ужин каждый день местный повар. Да и укачивало Хакуина всегда. Ну его, нафиг! Надоело блевать!

Он купил билет и уселся на лавке ждать поезда. В голову лезли мрачные мысли. Его учитель Бодхидхарма больше года не отвечал на письма и даже во снах перестал являться с привычными нравоучениями. Хакуин не знал, что и думать. Неужели учитель совсем забыл про него? А может, у него другой ученик уже завелся, или даже несколько? Был ведь такой случай уже.

От этих мыслей совсем паскудно стало на душе. Хакуин чуть не заплакал с горя. Купил стакан чаю в буфете и пару печенек. Вроде отлегло немного.

Бодхидхарма и Хакуин | Бегущая вода



Как-то раз Хакуин отправился вместе с мужиками на рыбалку в море. Правда, толку с него, как с рыбака, было мало. Карма такая, что тут поделаешь. Рыба не любила Хакуина. Впрочем, он ее тоже не шибко жаловал. Но председатель рыбколхоза сказал: «Надо!». Вот и пришлось напяливать высоченные сапоги, резиновый плащ и дурацкую шляпу.

В море вышли затемно. С берега дул умеренный бриз. Яркая луна проложила по воде ровную серебряную дорогу. Ночной воздух был свеж и даже немного пробирал сквозь одежду. Хакуин плотнее запахнулся в резиновый плащ, натянув шляпу на уши. Спать уже не хотелось, но зевота продолжала одолевать, сводя судорогой челюсти. Хакуин поежился, сплюнул за борт и потащился на камбуз за горячим чаем.

Кашеварил на судне старый кок по имени Педро. Кто он и откуда — никто не мог толком рассказать. Выглядел старик как натуральный индеец: тощий, смуглый, с крючковатым носом, глубоко посаженными глазами и иссиня-черными волосами, заплетенными в длинную косу, без единой седой волосинки, несмотря на почтенный возраст. Хакуин его, честно говоря, побаивался. Говорил тот мало, всегда отрывисто, словно ворон каркал.

— Чего тебе? — спросил кок.

— Чаю можно? А то задубел уже нафиг.

Индеец молча налил стакан ароматного черного чая и поставил на столик.

— Спасибо!

— Угу.

Бодхидхарма и Хакуин | Случай в скобяной лавке



Хакуин уже больше года состоял в учениках у Праджанатара Вашумитры — старинного приятеля Бодхидхармы, двадцать седьмого патриарха дзэн-буддизма и по совместительству председателя рыбколхоза «Светлый Путь Дхармы» — когда случилась эта история.

А дело было так. Однажды рано утром, Хакуин вместе с другими работниками отправился в город за дельными вещами и провиантом. Председатель дал каждому денег и снабдил подробным списком, чего надо купить. Хакуину строго наказал:

— Ты, брат, к девкам в баню даже не думай заглядывать. Больше я тебя спасать не стану. Усек?

— Угу, — мотнул бритой башкой ученик.

— Смотри мне! — пригрозил председатель и на всякий случай дал Хакуину волшебный подзатыльник, отчего адепт мигом обратился в джентльмена, при костюме, галстуке бабочкой и элегантной тростью под мышкой.

Идти в город в таком виде было одно удовольствие. Хакуин вышагивал гоголем и цокал тростью по брусчатке, аки заправский английский денди. Девки местные так и глазели на него всю дорогу, но Хакуин держался чинно и даже плеваться перестал.

Бодхидхарма и Хакуин | Встреча старых приятелей



Однажды Бодхидхарма решил сходить за море-океан в гости к своему давнему приятелю Праджанатару Вашумитре — двадцать седьмому патриарху дзэн-буддизма и по совместительству председателю рыбколхоза «Светлый Путь Дхармы».

Было раннее утро, Хакуин еще спал. Учитель не стал его будить, просто засунул в котомку вместе с рисовыми лепешками и двумя крупными луковицами. Нацепил новые сандалии, ухватил посох и двинулся пешком по водной глади морской напрямки. Солнце едва из-за края показалось только. А к обеду уже, глядишь, и прибыл.

В рыболовецкой артели стоял шум и гвалт такой, что не слышно было, как кричат и размахивают о чем-то руками два охранника-кшатрия возле проходной. Бодхидхарма подкинул им сонного Хакуина, щедро усыпанного крошками от лепешек и воняющего луком изрядно. Пока те разбирались с неизвестным пришельцем, Бодхидхарма просочился сквозь калитку и направился прямиком в ашрам председателя.


Праджнатара Вашумитра лежал на мраморной кушетке, курил чешую золотой рыбы Варуны и плевал в потолок, отчего там прогорали дыры, а сверху с чердака сыпались сушеные яблоки и абрикосы.

— Приветствую тебя, друг мой! — воскликнул Бодхидхарма, перешагнув через порог и не обращая внимания на толпу суровых скорпионов и сотню кобр длиною в пять чи.

— Елы-палы! Бодхидхарма, ты ли это?! — заулыбался во все пятьдесят четыре золотых зуба председатель, бросил курительную трубку на столик, вскочил с кушетки и кинулся обниматься.

Обнимались и хлопали друг дружку по спинам долго, примерно час – полтора, пока слуги обед не принесли. За обедом, как и положено, громко чавкали, утирались рукавами халатов, отдувались и нахваливали еду и вино. Потом развалились в креслах, закурили трубки и давай болтать о всяком.

— Ты не поверишь, — возмущался председатель, — За последние сто лет ни одна тварь не зашла в гости и не поинтересовалась, жив ли я еще!

— Нууу…, — протянул Бодхидхарма, — Это бывает, бывает.

— А в прошлом году у нас налоги на рыбную вонь ввели. Прикинь! Да разве ж рыба воняет?!?

Потом председатель снова долго жаловался, что его никто не навещает. И, наконец, спросил:

— Ну, а у тебя как?

— Дык! Та же фигня! Но я не огорчаюсь. У меня ученик есть. С ним не заскучаешь, — рассмеялся Бодхидхарма.

— Ученик? Это здорово! Свезло тебе. А ко мне вот никто больше в ученики не идет. Боятся, черти. Вон, рыбколхозом теперь руковожу. Да этих олухов разве чему толковому выучишь? Эх…

Так и проболтали до самых сумерек вечерних. Потом на Луну смотались по-быстрому. Там у председателя нычка имелась с настойкой Огненной Воды пятьсот вековой выдержки. Жутко ценная! Хлебнули по стакану. Больше нельзя, иначе пузо прожжет до самых сандалей. Вернулись совсем никакие. Дебош устроили, все как полагается. Утром в ментовке прочухались, наслали на дежурного чары сонные и смылись по-тихому.

Когда прощались, председатель щедро отсыпал Бодхидхарме чешуи золотой рыбы для раскурки, дал мешок воблы и бутыль с Огненной Водой, а тот в качестве подарка оставил ему Хакуина на три года. Поучиться там уму-разуму, полезному-бесполезному, а заодно и рыбалке тоже. Ибо ловить рыбу Хакуин вообще не умел.

29 октября 2016

Бодхидхарма и Хакуин | Двести блинов



Как-то холодной зимой Хакуин прибежал в пещеру к Учителю, чтобы погреться у печки. А то в палатке совсем грустно стало от мороза. Тощий летний спальник уже не спасал.

А в пещере тепло так, блинами пахнет уютно. Хорошо! Бодхидхарма тихо дремлет в старом продавленном кресле. То ли спит, то ли в медитацию уплыл очередную. Рыбки в аквариуме тоже дремлют, едва шевеля плавниками. Даже паук Иваныч тихонько храпит себе в темном углу, замотавшись в паутину.

На столе, как обычно, стоит громадное блюдо со свежими блинами, рядом плошка с растопленным сливочным маслом и баночка клубничного варенья. Хакуин, не долго думая, уселся за стол и принялся наворачивать за обе щеки. И руки мыть не стал. Да чего там?

За три часа съел штук двести блинов, а их все меньше не становится. Ну, это знакомые штучки Учителя. Заколдованные блины, ясен пень. Хакуин знал прекрасно, что просто так это волшебство не проходит. Обязательно какая-нибудь закавыка случится.


Так и получилось. Только он выполз из-за стола, отряхнув рубаху от крошек, как вдруг слышит, будто ворчит кто-то. Прислушался внимательно. Ба! Да это в животе у него бурчит. И ведь не просто бурчит, а именно ворчит по-человечески. Считает там чего-то.

— Сто пятьдесят три, сто пятьдесят четыре… Черт! Ну и куда остальные складывать? Вот на хрена столько стразу забрасывать? Я вам что, склад? У меня и так тут всякого хлама накопилось. Что мне с ним делать? Черт!

Хакуин сразу сообразил, что это его желудок сам с собой разговаривает. Ну да, Хакуину он ничего не скажет, потому что без толку. Плавали — знаем.

Адепт потихонечку вышел из пещеры и стал пробираться среди сугробов к своей палатке. А желудок его все бурчал и бубнил что-то про обжорство и все такое прочее. Пока добрел до палатки, уши завяли слушать.

— Значит, я обжора? — выпалил Хакуин, нахмурившись, — Ну смотри тогда!

И тут как метнется снег расчищать кругом. На три версты расчистил на все четыре стороны. Заодно откопал санки потерянные и лыжи тоже. А еще дров наколошматил пять поленниц, воды натаскал из колодца на месяц вперед, да на почту сбегал за свежими газетами. А до почты то пятьдесят верст с гаком будет. Так то!

Вот блины все и разошлись. Ага. Все двести штук в дело пошли, ни крошки не осталось.

— Ну че? — спросил Хакуин с довольной усмешкой, — Съел?

Желудок его ничего не ответил, только заурчал снова. Но уже вежливо так. Проголодался потому что.

Бодхидхарма и Хакуин | Давнее желание



Как-то раз медитировал Хакуин на прибрежном камне, машинально отплевываясь от хлеставших по морде волн морских, ибо был шторм. Мысли благополучно улетучились, ничто не волновало.

Внезапно на краю сознания обозначилось давнее желание купить мопед. Вспомнилось сразу неприятное видение, которое ему тогда продемонстрировал Учитель. Как отняли у него новый мопед уличные хулиганы, да еще и морду набили до кучи, обозвав напоследок лысым дохляком. Обидно было — до колик в пятках. Но ничего не попишешь. Все так и случилось бы, не будь у Хакуина мудрого и прозорливого Учителя.

Однако затем Хакуин вспомнил, что давно выучил наизусть «Движения рук восемнадцати архатов» и заранее навешал люлей всем хулиганам в округе. Так, чтоб про запас. И, вроде как, теперь нет особых причин не покупать мопед. Так ведь?

Медитация вылетела вон из башки адепта. Желание снова поселилось в самой ее середке промеж ушей и вытряхиваться оттуда явно не желало. Даже отсутствие денег на сей раз вовсе не огорчало. Хакуину нравилось само ощущение хотелки.


Бодхидхарма посредством мудрой дальнозоркости сразу обнаружил в ученике перемену и уже изготовился метнуть целебный кирпич, но вдруг передумал. Что-то остановило.

— Хакуин! — грозно окликнул Учитель из своей пещеры. — Поди сюда живо!

Ученик не стал мешкать, ибо чревато. Прибежал, отвесил поклон, как положено, и плюхнулся на циновку, поедая Учителя глазами.

— Опять?! — нахмурил бровь Бодхидхарма. — И чего тебе неймется, паршивец? Сказано же было, нахрен тебе не нужен этот долбаный мопед.

— Да не, маста. Я ж просто так, без понтов всяких. Просто вдруг вспомнил, и хотелка появилась. Но не настоящая.

— Как это? — удивился Учитель.

— Ну… эта… я хочу, но не шибко. То есть, я хочу сказать, что мне пофигу, будет у меня мопед или нет, но хотеть его просто так — офигенно приятно.

— Аха! — удивленно вскинул бровь Бодхидхарма, — Вижу, приятель, медитация таки пошла тебе на пользу. Ну раз так, то возьми мой байк и катайся сколько влезет.

— Правда?! — не поверил собственным ушам адепт, — Можно?

— Можно! Вали уже, пока я не передумал.

И тут как кинулся Хакуин нарезать круги на деревянном учительском байке по дворику перед пещерой, что аж пыль стояла до самого неба недель пять или шесть. А когда все устаканилось, то Хакуин аккуратно сполз с байка, кивнул Учителю и на три столетия исчез в Нирване. Потом вернулся, конечно же. Чтоб спасибо сказать, ну и вообще…

Бодхидхарма и Хакуин | Где же солнце?



Однажды Хакуин решил запрыгнуть на облака и посмотреть, куда девалось солнце. Вот уже вторую неделю не показывалось. То дождик зарядит, то просто хмарь на небе беспросветная. Взобрался на верхушку самой высокой сосны, оттолкнулся посильнее и прыгнул. Хорошо так прыгнул, качественно.

Однако не долетел чего-то. Только синяков и шишек наставил. Еще раз попробовал. Тот же результат. Не хватало разбегу.

Тогда Хакуин примчался в пещеру к учителю:

— О, Учитель!

— Чего тебе?

— Дай мне волшебного пинка, чтобы я на облака взлетел.

— На кой тебе?

— Хочу посмотреть, куда там солнце запропастилось. Надоел дождь уже, ваще.

Учитель хмыкнул, пожал плечами и зарядил Хакуину такого пенделя, что аж вся пыль выскочила из штанов.


Бодхидхарма и Хакуин | Я есть то, что я ем



Однажды Хакуин где-то прочел одну очень странную фразу: «Я есть то, что я ем». Он долго размышлял на эту тему, почти два месяца скрипел мозгами, но так и не смог толком разобраться. Вздохнул тяжко и побежал в пещеру к Учителю за помощью.

Бодхидхарма в это время как раз жарил блинчики из свежих кабачков, отчего по всей пещере разливалось благоуханье и предвкушение вкусняшек.

— О, Учитель! — крикнул с порога Хакуин, — Кажись, я мозг сломал.

— Ну… — задумчиво произнес Бодхидхарма, — Это определенно продвинет тебя в практике.

— Да не. Я не о том. Я вот никак не могу взять в толк, что означает фраза «Я есть то, что я ем».

— А что именно тебя смущает?

Хакуин наморщил лоб, силясь сказать что-то умное, но так и не придумал ничего и заявил:

— Это что же получается, если я съем, скажем, морковку, то я морковь? А если потом съем ведро картошки, то я ведро картошки, так?

Бодхидхарма умехнулся в бороду, но промолчал, внимательно следя за сковородкой с блинчиками. А ученик продолжал нести ахинею:

— Или, допустим, я одновременно слопаю банан и селедку, так я кто тогда буду? Банановой селедкой или селедочным бананом?

Тут Бодхидхарма вдруг схватил ученика за шиворот, рывком усадил за стол и приказал мигом съесть целую тарелку свежих блинчиков. За непослушание — три года в смирительной рубашке или сто тысяч щелбанов — на выбор.

Хакуин не посмел ослушаться и быстро смел все блинчики, даже не икнув ни разу.

Бодхидхарма снова усмехнулся и спросил:

— Ну и кто ты теперь, Хакуин? Может чувствуешь себя кабачковым блином, а?

— Не-а. Как был я человеком, так им себя и чувствую. Только желудок к земле тянет.

— Ну так не парь мозги! Ты есть тот, кто ты есть. Хочешь быть человеком — будь им! А хочешь быть ведром картошки — пожалуйста! Все в твоих чертовых мозгах. Вали нафиг, пока по шее не получил!

Хакуин мигом вылетел из пещеры. А вечером, сидя у себя в палатке, записал в дневнике:
«Учитель сказал, что я по любому человек, не зависимо от того, что я ем. Но что-то мне кажется, что сегодня после его блинчиков от меня стало нести кабачками как-то сильнее. Может, все-таки, я превращаюсь в кабачок? Это было бы очень не кстати…»

28 октября 2016

Болит ли палец без ноги



Как-то раз Будда Семенов сушил на костре валенки да по задумчивости вселенской не усек момента, и в обувке прогорели дыры. И если при надевании из левого торчала пятка, то из правого высовывался большой палец и все норовил за что-нибудь спотыкнуться. Галоши Просветленный не носил принципиально.

И вот поперся Будда на рынок за картошкой там, морковкой, ну и прочей снедью. Ага. Идет, значит, и торчащим пальцем обо все спотыкается. Раз споткнулся — на коленке синяк набил, второй споткнулся — мордой в свиную кормушку упал, в третий раз вообще палец увяз в щели между досками настила и вылазить оттуда напрочь отказался.

Семенов ногой и так, и эдак вертел. Ажно слезы из глаз брызгали. Еще бы! Родной палец то, почитай с самого детства с ним тесно связанный. Стало быть — больно!

Тут подошел сердобольный дядька с топориком, да и оттяпал палец под самый корешок! Будда и заорать матерно не успел, как мужичонка ловко сунулся под настил, выволок оттуда застрявший обрубок, мазнул его дегтем, да и на место приладил.

Болеть сразу перестало, ага.

Тут Будда и спрашивает:

— Во-первых, спасибо дядько! А потом скажи, пожалуйста, как ты считаешь: палец к ноге приделан или нога к пальцу?

— Понятно дело, — отвечает мужичонка, — обое-два друг к дружке. Что нога без пальца не может, что палец без ноги так же.

— Выходит, пальцу тоже больно было?

— А я почем знаю? У него и спроси.

Тут, значит, палец-то из дырки валенковой снова высунулся и кричит:

— Ясен перец, что больно! Но если не заштопаешь валенок, чорт ты эдакий, так я себя снова не пожалею и зачеплюсь за что-нибудь покрепче прежнего!

Тогда Будда подошел к Бомжу Бруевичу и отдал тому валенки. Решил впредь босым ходить. А чтобы прецедента, значит, не было.

Брат Шэньсю и обнаженная девушка



Однажды рано утром старший брат Шэньсю шел вдоль берега озера и любовался цветущими лотосами. Вдруг среди цветов он увидел обнаженную купальщицу, да такую красивую, что глаз не оторвать.

Брат Шэньсю был набожным человеком и очень заботился о нравственной чистоте своих помыслов. И от других братьев монастыря требовал того же. Поэтому он быстро отвернулся от девушки и громко кашлянул несколько раз. На что девушка никак не отреагировала и продолжала спокойно себе купаться среди белых лотосов.

Тогда брат Шэньсю подошел чуть ближе, пятясь задом, и еще несколько раз кашлянул. Но девушка не обращала на него никакого внимания.

Он подошел совсем близко к воде и кашлянул несколько раз нарочито громко. Ноль внимания.

— Ах так?— подумал старший монах, — Ну тогда вот тебе!

Размахнулся и огрел девушку вдоль спины своим длинным посохом, зажмурившись крепко при этом, чтобы не видеть ее греховных прелестей.

— Да ты что, брат, очумел?! — вдруг услышал он голос патриарха Хунженя, — Чего дерешься?

Изумленный Шэньсю открыл глаза и увидел вместо девушки своего Учителя, стиравшего в озере рясу и исподнее.

— Простите, Учитель! — выдавил брат Шэньсю охрипшим голосом, — Я тут это…

И осекся. А что сказать то? Что ему девушки голые мерещатся? Так ведь позора не оберешься. Каково это — старший брат-монах и вдруг о голых девках замечтался? Позор!!! Хорошо еще, что Учитель не стал ни о чем расспрашивать, а продолжил свою медитацию со стиркой.

Следующие две недели брат Шэньсю ходил сам не свой и все пытался отгадать: привиделось это ему, или Учитель так его испытывал. Извелся совсем, есть перестал. Лицо темнее самовара стало. Другие браться старались не попадаться ему на глаза. В конце концов он не выдержал, побежал к Учителю и спросил:

— Учитель! Ответь, пожалуйста, ты ли это был там на озере в виде э-э-э… девушки?

Хунжень вскинул кустистую бровь.

— Ты часом, не болен ли, брат Шэньсю? Как это я могу быть девушкой?

— Не знаю, Учитель. Наверное, мне просто привиделось.

И рассказал наставнику свою историю.

Патриарх долго смеялся. Даже столик с чаем и бубликами опрокинул, задев коленом. Когда отсмеялся, вытер слезы рукавом рясы и молвил:

— Ну, брат, ты приколист! Вали, давай, на кухню рис молоть. Три недели тебе в наказание будет работа эта. Чтобы не помышлял даже о голых бабах.

Брат Шэньсю чуть не сгорел со стыда, став красным, как свекла. Поклонился низко и убежал на кухню.

Наставник усмехнулся хитро и стал высматривать следующую жертву.

Индеец Весело-Пох | Лучшее средство от болячек



Однажды индеец Весело-Пох заболел. Спину ломить стало, в грудях какое-то жжение непонятное образовалось, да еще и простуда на губе выскочила. В общем, весенняя нежданная «радость». Лежит индеец в своем вигваме, чаем травяным отпивается, да грибы какие-то жует, что шаман давеча подогнал. Так и сказал:

— Жри эти грибы, да чай пей! И все будет тип-топ! Хау!

— Хорошо ему говорить, — подумал Весело-Пох мрачно, — Сам, небось, сидит там у себя и посмеивается, что накормил меня мухоморами всякими. Да ну его!

Взял и швырнул пакетик с грибами в огонь, а все, что не дожевал, туда же выплюнул. Чаю заварил нормального, черного. Махнул кружку для разогрева, развернул коврик йоговский и давай асаны отрабатывать.

Сначала не перло. Все тело ломило, а в спине так вообще будто гвозди кто-то навтыкал. Руки и ноги плохо слушались, коленки предательски дрожали, но индеец не отступал. Потихоньку, помаленьку разогрелся, конечности размялись и пошло-поехало!

Вскоре по всему телу побежало живительное тепло и приятное гудение. Спина все еще болела, но уже не так резко. В груди жечь перестало. Простуда только на губе никуда не делась. Да и фиг то с ней!

Индеец еще с пол часа поупражнялся на коврике. Потом еще чаю бахнул и поперся на свежий воздух, чтоб прогуляться, значит. Для пущего дела еще в корыте с холодной водой искупался. И все прошло! Так то вот.

К шаману не пошел. Да ну его к чертям собачьим! Скажет ведь, гад, что это его грибы помогли. Пусть сам их жрет, собака!

Индеец Весело-Пох | Топор войны, С. Г. и пацаны



Однажды индеец Весело-Пох случайно нашел топор войны. Видать, кто-то зарыл небрежно, вот он и выпер из-под земли. Споткнулся об него, чертыхнулся матерно, а потом выкопал, чтобы, значит, посмотреть, чей. На топоре было нацарапано криво «С. Г. и пацаны». Весело-Пох пожал плечами:

— Не знаю таких. Может из соседней деревни? Пойду, спрошу.

Засунул топор войны за пояс и поперся к соседям. Те, конечно, как увидали, что он с топором то прется, так давай сразу в рельсу обрезком трубы стучать, мол, шухер и все такое. Паника поднялась, мама не горюй! Бабы в сопли, дети пищат, дичь по дворам носится ошалело, мужики лбы насупили, копья взяли наизготовку.

Весело-Пох сразу в вигвам вождя направился. Зашел без стука, кинул топор на землю и спрашивает:

— Ваше?

Вождь соседей был староват и глуховат на все уши, поэтому кивнул заместителю. Тот метнулся за топором, понюхал его зачем-то, а потом уже надпись прочел.

— Нет, — говорит, — Не наше. У нас таких сроду не бывало.

— Ну, нет, так нет, — пожал плечами Весело-Пох, отобрал топор и пошел прочь.

За две недели обошел еще с десяток соседей, но никто не признал ни топора, ни загадочного С. Г. с пацанами. Дело странное. Кто бы стал на чужой территории топор зарывать? Наконец, вернулся домой и к шаману заглянул по пути. Тот коптил в своем вигваме какую-то дрянь и мычал под нос не то песню, не то матюки.

— Хау! — сказал Весело-Пох, — Шаман дома?

Так всегда полагалось спрашивать. На всякий случай, ага.

Шаман перестал мычать, поправил пенсне и ответил:

— Определенно!

— Я тут это… топор нашел бесхозный. Посмотришь?

Шаман протянул руку. Весело-Пох отдал топор и примостился в уголочке, где не так сильно смердило.

Шаман долго вертел оружие в руках, нюхал и даже облизывал его. Потом увидел надпись и заулыбался, как дитя.

— Ексель-пень! Так это ж мой топорик! Мы с пацанами его еще в детстве стащили из нашего музея и в лесу спрятали, только потом запамятовали где.

— А что такое С.Г.? — спросил Весело-Пох.

— Самый Главный, разумеется! — воскликнул шаман, — То есть, я!

27 октября 2016

Волшебные оладьи



Сашок жарил кабачковые оладьи и откровенно балдел от этого нехитрого занятия. А вот просто так! Тут тебе и предвкушение (со сметанкой то — ммммм…), и погодка как на заказ, бабское лето, да проснулся еще сегодня с правильной ноги — полный ништяк, одним словом. Стоит босой на кухне и пританцовывает со сковородкой в руках, что-то там напевая весело на тарабарском.

Тут в комнату влетел жирный мух, из припозднившихся. Прожужжал басом мимо Сашка и прямым ходом, значит, к тарелке с готовыми оладушками. Сашок ловко накрыл продукт другой посудиной, оставив интервента ни с чем. Мух жалобно вжикнул пару раз и уставился на Сашка такими печальными глазками, что у того сразу душа отмякла как-то. Он отломил кусочек оладьи, капнул на него сметаны и положил перед пернатым.

— Давай, брат, лопай!

Мухина долго уговаривать не пришлось. Он деловито уселся верхом на куске и принялся наворачивать так, что залюбуешься. Потом вытер усы, почесал за башкой, как они обычно это делают, и внятно сказал:

— Спасибо большое!

— Ёксель-пень! — обалдел Сашок, — Так ты что ли говорящий?!

— Разумеется, — кивнул мухин и тихонько икнул, прикрыв рот лапкой.

— Вот это да! А я и не знал.

— Да я сам не знал. Само как-то вот получилось. Наверное, еда у тебя волшебная.

Сашок смутился че-та. Еда, как еда. Какое там в ней волшебство?

— Ха! Значит, я Гарри Поттер, — усмехнулся Сашок.

Мух пожал крыльями:

— Не, я такого не знаю. Ну лана, пора мне. И эта… В общем, спасибо!

Слез со стола осторожно, чтобы не расплескаться, и пошагал себе куда-то под дальнюю тумбочку. На зимовку, значит.

— На здоровье…, — протянул Сашок, слегка ошарашенный. Потом встряхнул головой, словно разгоняя наваждение, дожарил остатки оладьев и принялся со вкусом уничтожать их одну за другой. А крошки пернатым за окно выбросил. Пусть радуются тоже! Может, они действительно волшебные, кто знает.

Про сандалии, осень и мамину любовь



В начале осени, когда по утрам уже заметно поджимает студеным, а днем все еще припекает солнце, так хочется чего-то неуловимого такого и свежего, как новые тетрадки в первые школьные деньки, или первые же зимние покатушки на лыжах. В воздухе пахнет сухими листьями, словно нюхаешь какой-то сильно ароматный травяной чай, вкусный и, несомненно, полезный. Народ поспешно наряжается в теплые одежды, но не все. Некоторые упорно ходят в летнем, заметно выделяясь босыми ногами в шлепках и легкомысленными футболками с шортами на фоне добротных курток и штанов.

Петро не любил осень. Зиму тем более. Это он уперто продолжал рассекать по улицам в сандалях на босу ногу, шортах и футболке, когда нормальные граждане давно уже сменили гардероб на более подходящий. При жаре в +7 градусов и студеном ветре как-то не особенно хочется оголять обширные участки тела, а хочется обратного: завернуться в теплый плед, с кружечкой горячего чая и ведерком сдобных плюшек, да под хорошее кино.

На что Петро всегда возражал:

— Я шо, тюлень? Я мужик! Мне ваши чаи с печеньками — тьфу! Бабские нежности.

И пер себе дальше, отливая красно-синими пятками и такого же колера носом. Простужался и болел, как и положено, две недели. А как же иначе? Все по-честному. Закаляться тоже пробовал, но редко. От этого простужался еще пуще, и снова болел, но уже три недели и с кашельными соплями, дерущими горло, будто наждачкой №10.

Последний День Лета



В последний день лета, ранним утром Сашок вышел прогуляться в парк. Настроение было чуток ностальгическое, немного мечтательное и слегка меланхоличное с капелькой грусти, как это обычно и бывает в конце лета. День обещал быть солнечным и теплым, но сейчас в парке было довольно свежо, а со стороны пруда разливался разбавленным молоком туман.

Сашок неспешно брел по любимой дубовой аллее, пинал желуди и наслаждался чудесным воздухом, насыщенным запахами прелых листьев и чего-то еще такого неуловимого, какое бывает только в лесу. В голове так же неспешно ползли обрывки мыслей, давних воспоминаний, навязчивые мелодии и всякая прочая чепуха. Все, как обычно.

Тут его внимание привлекло какое-то странное движение, словно изображение поплыло на телевизоре. Совсем короткое. Вот снова повторилось! Где-то там, на фоне темных кустов. Сашок внимательно пригляделся. Вот! Опять оно! Внезапно кусты раздвинулись и оттуда вышел… Хм… Довольно странный тип.

Внешне он напоминал чем-то стареющего хиппи: весь в потертой джинсе с кучей разноцветных заплаток, на голове засаленный пестрый платок, из-под которого торчал жидкий седой хвост — остатки былой шевелюры, на ногах раздолбанные сандалии. Лицо его было усталым, печальным и, как будто выцветшим.

— Ты кто? — ошалело спросил Сашок.

— Я то? Последний День Лета, — ответил странный чувак глуховатым голосом.

Монах и ворон



Однажды брат Лу Пень собирал хворост в лесу. За ним наблюдал молодой ворон, сидевший на ветке тысячелетней сосны. Монах не обращал на ворона никакого внимания, пребывая в медитативном созерцании того дела, которым занимался. Тут ворон его и спрашивает:

— Слышь, плешивый, зачем тебе столько веток? Ты, что ли, гнездо будешь строить?

Монах ничего не ответил, усмехнулся только.

— Не, ну серьезно, — не унимался ворон, — Зачем тебе ветки?

— Я их ем, — ответил Лу Пень.

Ворон чуть с дерева не упал.

— Врешь ты все! Люди не едят ветки деревьев. Уж я то точно знаю.

— А я ем, — все так же невозмутимо сказал монах и продолжал собирать хворост.

Ворон прищурил один глаз, а другим косо посмотрел на человека. Может, нагадить ему на лысину? Чтобы не выдумывал тут ерунду всякую. Ишь ты! Ветки он ест. Врет ведь! Как пить дать, врет.

Но все-таки не решился на такую дерзость. Мало ли. Вдруг еще ветками этими кидаться станет? Ну его! Однако ехидно так спросил снова:

— А ты с чем их ешь?

— Ни с чем, — ответил монах, — так сырыми и ем.

— Так ведь они же жесткие! — воскликнул ворон.

— Да, есть немного, — согласился монах, — Но я не спешу, грызу помаленьку.

Ворон повертел головой, будто пытался стряхнуть наваждение. Но монах не исчезал из лесу и продолжал собирать ветки. Тогда ворон сам решил попробовать поклевать одну из веток. А вдруг он чего-то не знает такого, чего знает этот странный человек? Может, и правда эти ветки на вкус ничего так, а он раньше об этом как-то не догадывался?

Он спрыгнул с дерева и принялся клевать одну из сухих веток, в изобилии валявшихся на земле. Долбил, долбил ее. Чуть клюв не сломал! Смотрит: а монах-то сидит под деревом, жует рисовую лепешку и посмеивается.

Тут он понял, что свалял дурака, обиделся жутко и хотел все-таки обгадить человека, но пока прицеливался, кто-то его самого обгадил сверху. Оказалось, белка. Не со зла, конечно, а случайно. Так уж вышло. Ворон плюнул с досады и улетел к чертям собачьим, сам не зная куда.

А монах спокойно доел лепешку, поделился крошками с белкой, взвалил вязанку хвороста на спину и побрел неспешно домой. Зима была еще далеко…

Здесь и сейчас


Как-то летом попал Сашок на йоговский фестиваль. И чего там только не насмотрелся! Тут ребята бородатые в дуделки-перделки дуют и по барабанам молотят, там толпа разноцветная Харе Кришну отплясывает, а вот нестройные ряды ковриков, а на них народ отдувается, закручиваясь в баранки йожиковские, а вон там вообще в гамаках люди висят и тоже что-то такое замысловатое вытворяют. А кругом музыка звучит восточная, сувениры да побрякушки разные в лавках продают, благовониями несет аж за версту и еще чем-то вкусным, то ли чаем, то ли компотом. Одним словом — Праздник!

Сашок тоже вкусного напитка отведал, благо раздавали его бесплатно всем желающим. Огляделся по сторонам и решил для начала послушать что-нибудь разумное. Неподалеку под шатром как раз сидела кучка народу вокруг заморского гуру в шафрановом халате и с чалмой на голове. То, что надо.

Гуру вещал на буржуйском. Рядом, ритмично покачиваясь, сидел переводчик и короткими фразами переводил длинную и замысловатую речь иноземца. Выходило как-то бестолково. Во всяком случае, Сашок уже через пять минут откровенно зевал и драл глаза, чтобы не заснуть. Народ по соседству тоже не шибко радовался. Может, переводчик был такой мутный, а может гуру тараторил о чем-то своем и мало кому понятном. Сашок вот ни фига не проникся. Вздохнул и потопал снова пить компот халявный.


24 октября 2016

О баечках про Бодхидхарму и Хакуина

Наконец-то вышла моя электронная книга о Бодхидхарме и Хакуине, часть 1.

Впервые истории про патриарха дзэн-буддизма Бодхидхарму и его ученика Хакуина появились в 2005 году. В качестве вдохновения послужила книга Вон Кью-Кита «Энциклопедия дзэн» (М.: Фаир-Пресс, 1999). Первые рассказы-миниатюры назывались Самость и Время.

На самом деле Хакуин не был учеником великого Бодхидхармы (или как его еще называли — Дамо). Преемником его стал Хуэйкэ (Цзигуан), известный тем, что, не моргнув глазом, оттяпал себе левую руку ножиком, дабы пробудиться.

Хакуин же считается отцом современного дзэн толка Риндзай. Он жил в Японии на тысячу с лишним лет позже Бодхидхармы. Знаменит Хакуин своим коаном про хлопок одной ладони. Он вообще активно продвигал концепцию коанов, как наиболее эффективную практику для обретения просветления.

Почему же я в своих рассказах сделал Хакуина учеником самого Бодхидхармы? Сложно сказать. Может, имя Хакуина мне больше приглянулось, чем Хуэйкэ, а может, в этом была какая-то странная связь поколений патриархов дзэн. Я уже не помню :)

Сами рассказы в основном построены по типу своеобразных коанов, или даже скорее абсурдных ситутаций, случавшихся с Учителем и его учеником в повседневной жизни. При этом Бодхидхарма, как и положено, жил в пещере, а Хакуин в палатке снаружи. У Хакуина, пока еще не достигшего просветления, постоянно случались какие-то траблы, из которых Учитель его вечно вытаскивал.

Не смотря на то, что герои обитали в далеком прошлом, они вовсю пользуются современными вещами типа мопеда или совковой бас-гитары марки «Урал». Хакуин не дурак пожрать от пуза, а Учитель чаще всего обретается в какой-нибудь медитации. Для них не проблема запрыгнуть на верхушку самой высокой сосны, или просидеть в сугробе несколько месяцев или даже веков, или же подраться неделю-другую без перерыва.

Примерно с десятого рассказа сюжеты стали появляться сами собой из моей собственной повседневности (про желания, про гаишников, про сны и пр.). Это было довольно забавно. Порой я сам себя ощущал бестолковым Хакуином, которому не помешал бы такой мудрый Учитель.

На сегодняшний день написано более 50 рассказов-миниатюр про Б&Х. Со временем ко всем из них мною были нарисованы иллюстрации. Мне всегда хотелось это сделать. Но так как я видел своих героев по-своему, то доверить такое важное дело постороннему иллюстратору не смог. Поэтому пришлось справляться самому. Не профессионально — да. Но мне пофигу! Главное — мне самому нравится.

Скачать книгу "Бодхидхарма и Хакуин, ч.1" можно здесь.

Про навоз, корову и орла



Поехали как-то Ли Пень и Син Цин на телеге в город за чернилами. Зима на носу, а вирши писать нечем. Зимой-то поди высунь нос на двор. Тут же и примерзнет к чему-нибудь соплями. Вот и решили заранее, значит, запастись.

Едут, в носах ковыряются, да на небо поглядывают. А там орел в вышине парит, глазом косит враждебно.

Тут брат Ли Пень и говорит:

— Как ты думаешь, брат Син, высоко ли этот орел летает?

— Думаю, высоко.

— А как ты считаешь, ежели он нагадить на нас захочет, попадет ли?

— Нууу… эта… Если конечно сильно постарается, то наверное попадет. Хотя я сомневаюсь. Высоко все ж.

И тут вдруг орел сорвался с вышины отвесно как камень, у самой земли вышел из пике со свистом, подхватил мирно пасущуюся на поле корову, поднял ее над телегой с братьями и давай трясти. В общем, вытряс из коровы все дерьмо. Телегу завалил по самые края.

Сидят браться Ли Пень и Син Цин по уши в навозе и тихо матерятся:

— Блин, а! И нафига ты про это спросил? — с обидой произнес брат Син Цин, — Он, наверное, услышал нас и разозлился.

— Откуда ж я знал, что он такой гад! Ууу… собака! Все перья повыдирал бы.

— Ага, щас! Заткнись лучше, пока он снова нас не услышал.

Однако в город все равно нужно было ехать. Без чернил никак нельзя возвращаться.

И надо ж такому случиться, что в городе вдруг объявился жуткий дефицит на навоз коровий. А тут цельная телега пожаловала. Так братья не только чернилами на всю зиму запаслись, но и в наваре остались. Так то!

А штаны да рубахи отстирали потом. Чего уж там.

Свой хлеб



Как-то задумал Сашок хлеб свойский испечь. Ну натурально начитался в этих ваших интернетах про вред гриба дрожжевого, да вот изжога тож с магазинного хлеба одолела. Решил сам сделать. Чтоб все по уму, без всяких дрожжей, но чисто на закваске природной.

Скачал рецептуру попроще. Для начала следовало эту самую закваску соорудить. С пшеницами-ячменями заморачиваться не стал. Просто набросал в чистую склянку несколько ложек муки, сахару ложку, да воды немного и поставил рядом с батареей центрального отопления. Раз в сутки старательно все это перемешивал.

На третий день закваска удалась на все сто! Пахло приятно. Знакомый бражный дух веселил и внушал надежду. Далее следовало замесить тесто. Действо тож не шибко хитрое. Однако первый блин, как известно, без комков не обходится. Так и тут. Че-та с мукой переборщил. А мука ржаная, цельная. Получилось весьма круто. Едва руки не поотваливались пока вымешивал.


Ну да чего уж там. Первый опыт, как никак. Слепил из теста каравай, набросил сверху полотенце чистое и отправился погулять часов на несколько. Когда вернулся, то особенных перемен не обнаружил. Видать тесто слишком тяжкое вышло, едва приподнялось.

Делать нечего. Закинул хлебушек в печку, горелку на глаз настроил и сел на табуретке ждать.

Час ждал. Потом еще немного. Ерзал беспрестанно и периодически припадал глазом к оконцу печному мутному, чтоб посмотреть как там что. Запахи по квартире разносились просто умопомрачительные!

Наконец решился таки. Выудил противень с хлебом из печи. Едва не уронил от волнения. Просверлил хлебушек на всякий случай спичкой. Вроде пропеклось. Потом еще ждал, пока остынет. А заодно чай заварил, да банку с вареньем откупорил.

Когда все было готово, то руки заметно тряслись. Ножиком порезать хлеб не получилось. Шибко корка затвердела. Тогда просто наломал хлеб руками. Выглядело внутри все весьма пристойно. Только очень тяжелый и плотный вышел хлебушек. Но на вкус и запах это было нечто потрясающее!

Сашок лопал самодельный хлеб с крыжовниковым вареньем, запивал все это дело крепким черным чаем и жмурился от удовольствия как мартовский котяра.

— Вот она, бляха, Нирвана! — только и восклицал цельный вечер.

Кризис среднего возраста



Будда Семенов сидел в кабаке и задумчиво мусолил невкусную воблу, запивая таким же невкусным пивом. Воняло в помещении изрядно.

— Официант! Чаю! — вяло потребовал Семенов.

Чай оказался таким же паршивым.

— Что ж за сансара такая пошла, черт бы ее побрал? — недоумевал Семенов, — Брат мой Шакьямуни, ты не в курса́х?

Тут на соседнем стуле проявился еще один Будда, тот самый, значит, и молвит:

— О, брат мой! Это тебе не манго с яблоками в Волшебном саду жрать. Терпи!

— Да не, я ж не про хавку. Вот скажи, брат, отчего так хреново на душе? Вроде я не грешил шибко в последнее время.

— А, забей. Это у тебя кризис среднего возраста. Со всеми случается.

Семенов уныло уставился на пустой стакан. Это что же получается, теперь до самой старости что ли ходить словно валенком пришибленный? Хрень какая-то. Так, чего доброго, и до мыслишек суицидных недалеко.

— Ты это брось! — грозно возопил Шакьямуни, — На-ко вот семечек лучше погрызи.

Семенов машинально высыпал все семечки в рот и стал жевать прямо с шелухой. Семечки тоже оказались порченными и прогорклыми. Морду Семенова перекосило основательно. И тут что-то щелкнуло в башке:

— Ёлы-палы! А чего ж я тут сижу и всякую срань лопаю?!

Подхватился сноровисто, кинул на стол денег и побежал домой. А дома заварил правильного чаю, сахару наболтал три ложки, намазал маслом хлеб и принялся вкусно есть.

— Много ли для счастья надо? Ёлы-палы!

Нирвана по сельски



Дело было к вечеру, делать было так себе. На дворе царило умиротворение и практически безраздельная нирвана и полный гармонь. Сашок удобственно умостился на скамеечке у плетня, грыз бездумно соломину и глядел в даль дальнюю, будто там чего было, однако безразличное вовсе. На нос ему уселся комар, поглядел в глаза Сашкины жалостливо, словно бы заранее извиняясь, и принялся деловито протыкать Сашкин нос в поисках кровушки. Сашок отмахнулся неловко, сшиб наземь кепку, чертыхнувшись незло. Злиться в такой вечер ну совсем не подобало умиротворенному жизнью человеку.

Тут подкатил на велике Петро. Бросил с разгону драндулет почти в канаву, плюхнулся на скамейку рядышком и закоптил беломориной похлеще паровоза. Сашок ему на это резонно заметил:

— Вот же ж деревня ты, ей-ей! Че ты все махру смолишь да воздух поганишь?! Кидай нафиг!

— Не, ну а че? — не понял Петро.

— Че, че… — передразнил Сашок, — болт в чело! Не видишь что ли, я тут отдыхаю? И от коптилова твоего тоже. Мне его на работе с лихвой обеспечено.

Петро пожал плечами, затушил окурок о сапог и спросил:

— Слышь, а инопланетчики точно бывают?

— Откудова ж мне знать? — удивился Сашок. — Я с ними не контачу.

— Ну да, ну да… Лан, погнал я на озеро. Надо прикормку набросать. Завтра рыбалить идем с кумом.

— Ага, давай…

(Из цикла рассказов «Мужики из Большого Пенково»)

PS: Картинка не моя, автор не известен. Найдено на сайте wallpaperrs.com

Про лохов


Ехали как-то два мужика на телеге и лениво переругивались. Потому как – жара.

– Ты, Петро, лох деревенский.

– А ты чё, городской что ли?

– Да не-е-е, я тоже деревенский, но я не лох.

– Почему?

– Дак вот, значит, не лох и всё! На-ко зуботычину вдогонку.

Подрались слегка. Жарко было.