02 ноября 2016

Бодхидхарма и Хакуин | Омут творчества



В конце лета Хакуин совсем оттаял от вынужденной трехлетней ссылки к Праджанатару Вашумитре — давнему приятелю Бодхидхармы. Теперь он все больше пропадал где-то в городском парке с ноутбуком в руках и строчил там вирши. Писал о всяком. Задумка у него имелась глобальная — написать книгу. Но пока выходило все как-то сумбурно. Тут и дневниковые записи всякие, и разные истории про ученичество и работу в рыболовецкой артели у Вашумитры, и воспоминания о встречах со многими интересными людьми во время долгого возвращения домой. Пока что все получалось очень разрозненно и коряво.

Однако Хакуин не сильно беспокоился об этом. Ему нравился сам процесс. Он и раньше вел дневник, который прятал под подушку в своей палатке. Тогда это было что-то вроде убежища для мыслей и чувств. Сейчас же он доверял бумаге абсолютно все! Не писать он просто не мог. Словно внутри него проснулся древний вулкан, который теперь ничем не заткнешь и не остановишь.

Бодхидхарма следил за ним посредством мудрой дальнозоркости и не вмешивался. Лишь иногда напоминал своему ученику об обязанностях по хозяйству, да посылал в лавку за провиантом. Хакуин все выполнял безропотно и быстро, чтобы поскорее вернуться к своим записям. Даже когда драил полы в пещере или выбирал картошку на базаре, он обдумывал какие-то темки и идейки. Если что-то интересное прилетало в бритую голову, то тут же делал короткие пометки в блокноте.


Однажды он сидел на скамейке в парке и вымучивал какой-то рассказ, когда к нему подсел брат Пу и вежливо поинтересовался:

— Эй ты, лысая башка, донос пишешь?

Хакуин не сразу сообразил, что вообще вокруг происходит. Постепенно выплыл из творческого омута, глазами повращал для лучшего восприятия Сансары и только потом увидел братца Пу, сидевшего рядом и жевавшего пирожок с вонючей капустой.

— Тебе чего?

— Я говорю, донос пишешь, ага? — ощерился Пу, являя миру нестройные ряды редких гнилых зубов.

— Я вот тебе сейчас такой донос сделаю, не унесешь! — пригрозил Хакуин кулаком и набычил грозно глаз.

Брата Пу как ветром сдуло со скамейки. Драться с Хакуином ему было стремно. Еще с прошлого раза, когда лишился половины зубов. Он отбежал на безопасное расстояние и стал оттуда дразниться, показывая язык и делая руками непристойные жесты.

Хакуин забил на это дело, забурился снова в свой ноутбук и хотел, было, продолжить писать. Но хорошие мысли закончились, осталось лишь зудящее раздражение. Какое уж тут писательство! Он зло сплюнул, захлопнул крышку ноута и побрел в глубину парка, подальше от людей.

Здесь царил сумрак, и пахло сыростью. Солнце едва пробивалось сквозь густые заросли деревьев и кустов. Тут даже скамеек уже не было, и дорожка вся заросла мхом. Хакуин уселся на поваленном дереве, уставился бездумно в серо-зеленое марево листьев и выпал на время из этого мира.

Прошло лет пятьсот или семьсот, наверное. Хакуин уже и сам покрылся мохом и почти сросся с бревном. По нему ползали улитки и какие-то сороконожки, заглядывали в нос и в другие уши, на голове поселился целый муравейник, а в карманах жили ежики.

Все это время в уме Хакуина проносились картины его будущих романов, повестей, рассказов и прочих баечек, одна другой прекраснее. Как он ни старался, но ухватить их он не мог — так быстро они мелькали. Хотелось запомнить их все, но не получалось ни одной. Это как сны: пока видишь, помнишь, а как проснулся, так башка пустая совсем, словно и не было ничего. От этого становилось обидно и до слез жалко. Но тут же появлялись новые картины, еще увлекательнее и краше, и обида исчезала, а с нею и жалость к себе и, застрявшие на полпути, слезы.

Он бы и дальше так сидел и зарастал мхом, если бы не мудрый Учитель. Бодхидхарме надоело самому драить полы и чистить картоху. Он выковырнул Хакуина из парковых зарослей, вытряхнул из карманов ежиков, разогнал мурашей, посшибал щелбанами улиток и забросил адепта в стиральную машину. Поставил на максимум и градус сделал повыше. Порошку тоже не пожалел хорошего. Отстирал просто идеально!

Выполз Хакуин из машины, как новенький, только помятый слегка. Учитель его встряхнул несколько раз, развесил на балконе сушиться, а сам чаю заварил свежего. Когда Хакуин просох и очухался, то сам слез с сушилки и пришел к столу. Бодхидхарма смотрел на него с интересом.

— Ну что, братец, отдохнул?

— Угу, — ответил Хакуин, глядя в пол.

— Точно?

Хакуин поднял глаза, кисло посмотрел на Учителя. В голове после стирки было пусто, как обычно. Ему бы обрадоваться, но что-то не выходило никак. Он пожал плечами. Да и что тут ответишь? Он сам не знал.

— Понятно, — заключил Бодхидхарма, — Ну, тогда собирайся.

Хакуин всполошился.

— О нет, Учитель! Только не к Вашумитре снова!!

Бодхидхарма усмехнулся.

— Не боись, приятель. Я же обещал, что не отправлю больше. Давай, не томи.

Хакуин, все еще трясясь от страху, сбегал в палатку, переоделся в новое и быстро вернулся обратно в пещеру. Бодхидхарма тоже приготовился. Не говоря больше ни слова, он со всей дури прописал ученику Волшебного Пинка, да посильнее. Хакуин моментально оказался в астрале.

Глядит по сторонам — тьма непроглядная. Но вот послышались голоса. И как на фотографии неожиданно проявились несколько человек за карточным столом. Смотрит Хакуин, а это Лев Толстой, Генри Миллер, Марсель Пруст и сам Аристотель в карты режутся. Увидели Хакуина, поманили пальцем, мол, давай к нам. И как стали ему всякие советы полезные и бесполезные по писательству давать, да увлеченно так, да с матюками и оплеухами. Что ты! В конце аж подрались конкретно.

Хакуин вежливо раскланялся, нажал себе на пупок и быстро вернулся в физический мир.

— Ну что? — спросил Учитель.

— Да ну их! Сам разберусь.

И с тех пор перестал морочиться и строчил свои вирши, как получалось. А получалось вполне себе годно. Так вот!

Комментариев нет:

Отправить комментарий